Гастон Башляр в конце октября

Я собираю работы Гастона Башляра для своей скромной библиотеки уже, наверное, с десяток лет. Очень хорошо, что я начал с «Поэтики пространства» – она не так темна для той темноты разума, с которой я подошёл к чтению, не так сложна философски и при большом желании читается, почти как “Уолден” – а это озерцо оказалось сильно глубже 31 метра, о котором в своё время заявил уважаемый Торо (впрочем, он знал это и сам). Постепенно я понял, что Башляр состоит из дневной и ночной стороны, и хотя ночная для меня выглядела более целительной, дневная однажды заставила написать в дневник короткий абзац: “Если ты порой мыслишь, как эпистемолог, и тебе импонирует этот подход, почему ты не разберёшься, как этот способ мышления устроен?” Значительно позже, в другой тетради, на другой странице появилась запись: “Эпистемолог хренов, если ты ощущаешь беду, то почему доверился этому ощущению? Ты учился научному методу – научный метод учит не доверять очевидному, так почему ты не отправляешь своё ощущение на проверку?”

Значительно позже, спустя много сил, средств и нервов (мне даже пришлось побывать в реанимации), в самые тёмные вечера моей жизни меня начал спасать именно этот подход. Не утешение, которое никогда не работает, а разрыв — возможность посмотреть на любую кажущуюся безысходность как на концепт, который сложился, но может быть разрушен и пересобран. Вот прямо сейчас — то самое странное время убыли света, когда дни всё короче и порой кажется, что свет уходит и может не вернуться. Интернет вокруг нас охотно это «кажется» подогревает. Особенно стараются сами знаете, кто. Но у Башляра есть ответ и на такое. «Грёзы о воздухе» — книга, завершённая 2 мая 1943 года, когда во Франции как раз не было воздуха — заканчивается ницшеанской надеждой: мир омолаживается при каждом новом восходе солнца. Солнцу, чтобы взойти, нужно сначала зайти.

Я пишу эти строки, только-только дочитав «Право грезить». Сборник вышел посмертно — впервые в 1970-м, через восемь лет после смерти автора, и это не авторская книга: составитель сгруппировал эссе по трём разделам — изобразительное искусство, литература, грёза (последний мне понравился больше всего). Автор предисловия Жан-Филипп Пьерон прямо говорит, что Башляр мог бы не одобрить ни компоновку, ни само название, мол, действуем на свой страх и риск. Как по мне, составлено вполне органично для октябрьского чтения. Меня воодушевили строки с цитатой из Мишеля Каружа — я её помню, писал о ней когда-то в Telegram, это тот самый тёплый осенний образ: чердак, полный даров лета, увядший липовый цвет шуршит под рукой, вокруг бочки развешен виноград, гроздья светятся. «Со всеми своими плодами чердак кажется осенним миром, миром октября, самого “подвешенного” из всех месяцев». Французское suspendu — это и «подвешенный», и «отложенный», и «погружённый в саспенс». Химики узнали бы тут ещё и суспензию: взвесь, которая не оседает и не поднимается. Башляр двадцать лет преподавал химию, так что каламбур, подозреваю, осознанный. Моя физико-химическая составляющая встаёт и аплодирует.

Сейчас как раз конец октября — и я вроде бы начал писать маленькую заметку о прочитанной книге, а в итоге написал программный постинг о человеке, для которого «подвешенность» была не настроением, а методом. А для меня?..

Я уже намекнул, что Гастон Башляр — днём эпистемолог науки, автор теории «эпистемологического разрыва». Звучит сложно, но среди моих спецкурсов была дисциплина с элементами истории и методологии науки, поэтому постараюсь объяснить проще. Принято думать, что научное знание растёт накоплением фактов, но на деле оно растёт разрывами с привычными образами: само по себе накопление данных ничего не даёт — их надо анализировать и осмыслять. Ночной Башляр интереснее. Ночью он феноменолог воображения: он делает то, что не снилось Фрейду — применяет психоанализ к неодушевлённым объектам, к стихиям. Огонь, вода, воздух и земля перестали быть ингредиентами мира и оказались аспектами грёзы — у каждой своя психология, свои сны и свои страхи. Огонь — комплекс о власти и уничтожении. Вода — мягкость и утопление в одном предмете. Воздух — вертикаль, полёт, воля. Земля — сопротивление камня и мягкость почвы: два разных склада души, противоречие, которое есть в каждом из нас.

А ещё он задавался вопросом, который я тоже выписал для себя, причём относительно недавно: что за странная форма философской мысли, которая делает знакомое удивительным? Не наоборот — не удивительное объясняет через знакомое, а берёт, казалось бы, банальное: воду, спичку, раковину, месяц, пещеру, огонь — и возвращает ему свежесть. Философия становится поэзией, ей не требуется объяснять мир, она просто обновляет его. Хотя бы в глазах смотрящего.

Проверить это можно буквально на себе, и единожды начав, потом уже сложно остановиться. Сегодня я поехал кататься на велосипеде (с 15 июня с. г. я проехал на нём больше 1000 км и жалею только об одном — что не купил его год назад или два года назад). Я доехал до небольшого клочка зелени внутри города и остановился на берегу пруда, всмотревшись в него. Через короткий промежуток времени мой октябрьский пруд показался мне не водой, а ртутью — блестящей, гладкой, минеральной поверхностью, которую кряквы и огари или вяло бороздят, или разрывают взмахами крыльев. Потом — зеркалом. Башляр мог бы сказать: это не украшения стиля, это типичный материальный регистр — вода является воображению только как твёрдая блестящая поверхность. А потом где-то в кустах за прудом взорвалась петарда: разрыв момента, утки всполошились, кормивший их человек негромко выругался — не злобно, а с каким-то долженствованием, как бы приличием моменту, и тут же всё это было всеми забыто. В этот короткий момент существовало «мы»: я, утки, кормящий их человек — все, кто был собран в событие. Сообщество напуганных существ без имени, жившее три секунды и растворившееся вместе с эхом взрыва. Вдали, сквозь заросли, я увидел только дымок: взрыв казался действием без деятеля.

Возвращаюсь к моей личной отправной точке — к моей любимой, исчёрканной заметками и маркером «Поэтике пространства». В ней Башляр собирал образы жилищ: дом, чердак, шкаф, гнездо, раковина, угол. Книга постоянно сама открывается мне на странице, где говорится, что мечтателю нужна суровая зима, что дом как убежище существует только на фоне вьюги. Вторая цитата, к которой я всё время возвращаюсь, — из Боско: «в орехе миндальном всегда живёт цветок». В орехе живёт цветок — а в каштане, как выяснилось, целое дерево. Я держал на ладони зерно каштана и думал о двадцатиметровом дереве, прохладной кроне и бело-розовых свечках внутри миниатюры. Образ не передаётся — он резонирует: как читатель, я не ниже и не выше автора, я фактически пробуждён им. Теперь у меня на подоконнике стоит горшок, в котором до весны уснуло пять молодых каштанов. Я видел их листву летом, сейчас могу потрогать липкие почки и грезить о предстоящей весне. Тьма убывающего дня на этот раз не мешает мне. А в холодильнике стратифицируются шесть или семь желудей. Вчера я видел корешок, пробившийся из одного из них. Ты рано, друг, ты слишком рано.

Да, тьма, ночь. Но даже в ночи можно найти силы для подъёма и движения вверх: Башляр способен увидеть вертикаль там, где нет никаких направлений — в самой бездне (без дна! abîme sans fond!) вполне возможны и жизнь, и стремления. Я ещё раз пролистываю эссе «Мгновение поэтическое и мгновение метафизическое» — оно написано в 1939-м и напечатано в 1942-м в журнале Messages, журнале литературного Сопротивления — и время делится на горизонтальное и вертикальное. Плоское время — течение, длительность. Вертикальное — мгновение, которое вздыбливается вверх или рушится вниз. Башляр говорит, что у Эдгара По, для того кто умеет читать, звон часов в полночь никогда не звучит горизонтально: он опускается в душе всё ниже, ниже — до двенадцатой раны, до двенадцатого воспоминания. «И вот я возвращаюсь в плоское время; я вновь надеваю оковы, возвращаюсь к живым, в жизнь. Чтобы жить, всегда приходится предавать призраков». Это тема для отдельного размышления, и я к нему, несомненно, вернусь чуть позже.

А вот и в «Грёзах о воздухе», которую я читал и перечитывал летом, та же вертикаль: «чтобы ощутить сведенборгианскую тягу ввысь, нужна металлическая зима, нужен холод, от которого горы кажутся ещё выше, потому что они заостряются и сверкают». И дальше — предельная точка этой линии: «чтобы человек мог стать духом, он должен превратиться в чистую волю, устремлённую к своей судьбе, в юную волю, волю к возрождению». Не к победе — к возрождению. Лёгкость у Башляра — не просто потеря веса, а обретение динамики.

И ещё есть у него совсем неожиданный текст — «Грёзы и радио»: не отдельное эссе, а финальная глава «Поэтики грёзы» 1960 года, замыкающая и ту книгу, и этот сборник. Во времена Башляра радио было и медиумом, и месседжем, как положено — Мак-Люэн сформулирует это только через четыре года. Я очень люблю радио до сих пор: мне кажется, оно хорошо состарилось и ещё может дождаться возрождения — примерно как моя попытка вести классический блог через пятнадцать лет после того, как это вышло из моды. Здесь философ проектирует передачу для бессонных (для нас, для нас!): голос ведущего, у которого «нет лица», должен закрепить уединение человека вокруг архетипа — облака, огня, реки, леса (и сообщить самое главное для тех, кого беспокоит лесная тьма – «в лесу нет волка»). С расписанием: в понедельник — в полвосьмого, во вторник — в девять, исключительно ради того, чтобы каждый хотя бы раз в неделю хорошо выспался. Поэтов, работающих на таком радио, он называет «инженерами души». Человек, который в 1960-м проектирует подкаст перед сном, предвосхищает «слип-подкасты» за полвека до того, как они появятся в наушниках у тех, кому сложно уснуть — это… немножко футуролог?

Октябрь 2026-го, самый подвешенный из месяцев, кончается через шесть дней. Башляр сказал бы, что подвешенность — состояние перед кристаллизацией: как в пересыщенном растворе, где всё ещё возможно и где всё решает одна затравка. И пусть чаще всего непонятно, кто кого грезит, грёза нас или мы её — надежда повернуть всё в свою пользу есть.

Завтра будет новый день.