(переводы) Джон Холлоуэй "Трещина капитализма", Тезис 15

15

Абстракция деятельности в труд — это процесс персонификации, создание масок персонажей, формирование рабочего класса.

Создание труда — это создание рабочего. Иначе и быть не может: труд не может быть выполнен, если нет рабочего для его выполнения.

Подумайте о яганах с Огненной Земли, которые после любого сосредоточенного усилия целую вечность бездельничали. Они не могли выполнять работу, потому что не являлись рабочими. Не дала результатов даже попытка в начале девятнадцатого века взять группу людей в Англию, научить их говорить по-английски и пить чай, одеть их должным образом и вообще цивилизовать. Когда их забрали обратно на родину, они просто сняли свою одежду и вернулись к своим диким обычаям1.

Рабочий, как и труд, является продуктом многовековой борьбы.Деятели и дикари принуждаются голодом, подавлением, воспитанием, дисциплиной к принятию определённых способов поведения, к обучению труду2. Они становятся рабочими, людьми, работающими в определённые часы дня, подчиняющимися приказам своих работодателей — или иным образом выполняющими то, что требуется рынком. Люди были вынуждены приспосабливаться к той функции, которую навязывала им новая форма социализации. Те, кто не адаптировался (например, яганы), вымерли.

Это приспособление к навязанной нам социальной функции можно рассматривать как персонификацию3. Мы приходим к персонификации социальных отношений. Маркс настаивает на том, что капиталист и рабочий являются персонификациями капитала и труда: Капиталист функционирует только как персонифицированный капитал, капитал как персона, точно так же как рабочий есть не более чем персонифицированный труд. Этот труд является для него лишь усилием и мучением, в то время как тот же труд принадлежит капиталисту как субстанция, создающая и увеличивающая богатство» (1867/1990: 989–990). Капиталист может быть очень милым человеком и добрым к своим детям, но если он не посвятит себя функции капитала, максимизации своей прибыли (в конечном счете максимизации прибавочной стоимости через эксплуатацию труда), то он выйдет из бизнеса и перестанет быть капиталистом. Точно так же и с рабочим: если он не будет работать и подчиняться приказам своего работодателя, то вскоре потеряет работу и перестанет быть рабочим. Какими бы ни были наши личные склонности, мы вынуждены взять на себя роль, персону, чтобы надеть «маску персонажа»4.

Не только рабочий и капиталист вынуждены брать на себя определенные роли. Абстрагирование труда, как мы уже видели, есть отделение деятельности от её контекста, разрыв социального потока деятельности, так что каждая деятельность приобретает определенную индивидуальность, и каждый исполнитель стремится принять соответствующую маску персонажа: учителя, ученика, бюрократа, соцработника, охранника, кого угодно5.

Эти роли имеют действительную силу. Они не просто вопрос личного выбора, они навязаны нам структурой общественных отношений. Учительница, которая не измеряет успеваемость своих учеников, скоро столкнётся с проблемами. Точно так же, как и охранник, который не поднимает тревогу, когда что-то украдено, или государственный чиновник, который не участвует в процессе исключения, присущем государству. Навязчивые идеи, вытекающие из структуры общественных отношений, часто воспринимаются нами как личный выбор: мы хотим быть успешным капиталистом, эффективным бюрократом и т.д. Мы отождествляем себя с нашей ролью, мы принимаем её как личность, мы сливаемся с маской, которую мы надели на наше лицо. Что есть ты? Я — профессор университета, студент, социальный работник.

Эти персонификации ограничивают нас. Поскольку я преподаватель университета, я делаю определённые вещи, а не другие. Наша идентичность ограничена, а также поддаётся классификации.Как преподаватель университета, я подпадаю под определённый класс, класс преподавателей университета. Мир персонификации — это упорядоченный мир, мир, который можно классифицировать, мир, в котором люди выполняют свои социальные функции, мир, который можно понять в терминах функционализма. Мир, в котором революции нет места.

Значит, у нас есть проблема. Как мы можем думать о радикальном изменении мира в мире, где люди являются олицетворением своей социальной функции? Если мы попали в ловушку ролей, порождённых капитализмом, как мы можем думать о разрушении модели социальных отношений, сформированных этими ролями? Это особенно касается вопроса о классе и революционной природе рабочего класса. Если мы думаем о рабочем классе как о людях, подпадающих под определённую классификацию (как о наёмных работниках, как о производителях прибавочной стоимости), то мы рассматриваем его как внутренне ограниченное существо, как персонификацию занимаемого им социального положения, как носителя определённых общественных отношений — капиталистических общественных отношений. Как могут рабочие, в качестве персонификаций труда, образовать революционный класс — класс, который свергнет труд?

Есть три простых ответа на эту дилемму, но ни один из них не является удовлетворительным. Первый — это структуралистский аргумент. Структуралистская концепция мира рассматривает общество как взаимодействие этих персонажей-масок, как структурный антагонизм этих носителей социальных отношений. Люди сокращаются до того, чем их делает капитализм. Вернее, с точки зрения структурализма, здесь нет сокращения: люди — это то, чем их делает капитализм. Мы субъекты, созданные капитализмом. Рабочий класс — это изменяющееся лицо абстрактного труда, характер, порождаемый изменяющимися формами капиталистической организации. Тогда единственная возможность революции заключается в изменении структуры в целом, что ведёт к изменению значимости социальных персон. Таким образом, кризис капитализма может привести к изменению характера рабочего класса, что приведёт к радикальным изменениям. Тогда рабочий класс сможет выполнять свою историческую функцию свержения капитализма. Сложность данного аргумента состоит в том, что до тех пор, пока люди понимаются как определяемые их положением в капитализме, остается трудным понять, как они могут посредством своего собственного движения освободиться от этих определений.

Второй ответ, классический ленинский аргумент6, гораздо более прост. Он по-прежнему считает, что рабочие определяются их структурным положением: рабочий класс ограничен в своём понимании и сознании, потому что он фактически заключен в маску персонажа труда. Поэтому единственный способ, которым мы можем мыслить революцию — это вмешательство внешней силы, группы, которая по той или иной причине не ограничена персоной капитализма. Другими словами, нам нужна революционная Партия. Это вполне логичное решение: если рабочие являются персонификацией абстрактного труда, то единственный возможный способ думать о них, как о революционной силе — это руководить группой, которая не была подвержена данной персонификации7. Проблема состоит, во-первых, в том, что неясно, откуда берутся эти революционеры, освободившиеся от ограничений абстрактного труда, и, во-вторых, в том, что это изначально иерархическая концепция революции, в которой рабочие (“массы”) понимаются скорее как объект, чем как субъект революции. Исторический опыт революции такого типа не внушает оптимизма.

Третий ответ — просто сказать, что рабочий класс не является (или больше не является) революционным классом. Персонификация, присущая абстрактному труду, достигла той точки, в которой рабочий стал «одномерным человеком» согласно графической фазы Маркузе. Одномерный человек, очевидно, не способен к революции, так что единственный способ мышления агента радикальных социальных изменений — искать в другом месте, на задворках общества. Для современной антикапиталистической борьбы эта точка зрения, возможно, более влиятельна, чем ленинская позиция, но проблема в том, что позиции разделяют одну и ту же отправную точку: отождествление рабочих с их классовой персоной. Это может легко привести к обострению элитарных, авангардистских позиций даже в группах, решительно приверженных анти-авангардистской политике8. Когда подавляющее большинство населения, чтобы выжить, вынуждено продавать нашу рабочую силу, любая концепция революции, исключающая нас на основании того, что мы одномерны, весьма проблематична.

Во всех этих ответах по-разному предполагается, что существует идентичность между людьми и структурным положением, которое они занимают в обществе, что люди действительно включены в свою маску персонажа. Единственный иной путь вперёд — поставить под сомнение силу персонификации, попытаться отнять маску персонажа от лица владельца и посмотреть, есть ли что-то за ней, увидеть владельца как существующего не только внутри, но и в противопоставлении, и вне маски. Таким образом, рабочий класс может считаться революционным только в той мере, в которой он существует не только в самом себе, но и против самого себя, и вне самого себя, как рабочего класса. Он борется против своего собственного существования как рабочего класса только в той мере, в которой ему удаётся сбросить свою маску персонажа.

<- предыдущая главак оглавлениюследующая глава ->

  1. Историю Джемми Баттона см. у López (2006). 

  2. См. Federici (2004: 136): «экспроприированные крестьяне не соглашались мирно работать за плату. Чаще они становились нищими, бродягами или преступниками. Чтобы создать дисциплинированную рабочую силу, потребуется длительный процесс». См. также подробную историю дисциплины в Foucault (1975/1977). 

  3. См. Marx (1867/1965: 84–5; 1867/1990: 178–9) о том, как обмен товарами порождает юридические отношения между двумя индивидуальными владельцами товаров: «Лица существуют здесь одно для другого лишь как представители товаров, т. е. как товаровладельцы. В ходе исследования мы вообще увидим, что характерные экономические маски лиц — это только олицетворение экономических отношений, в качестве носителей которых эти лица противостоят друг другу». 

  4. О связи между историческим подъёмом идеи «играть роль» и распространением депрессии см. Ehrenreich (2007), особенно гл. 7, «Эпидемия Меланхолии». Продуктом абстрактного труда действительно является, как она предполагает, «тревожное я», «измученная душа». Термин «маска персонажа» появляется в немецком издании «Капитала», но в английских изданиях он обычно переводится просто как «персонаж»: см., например, Marx 1867/1985: 100; 1867/1965: 85; 1867/1990: 179. Для недавних дебатов о значении маски персонажа см. Schandl (2006), Lohoff (2008). 

  5. Фрагментация потока социальной деятельности во множестве абстрактных трудов имеет огромные последствия для всех нас. Мы являемся продуктами данной фрагментации. Наша субъективность трансформируется из участия в потоке деятельности в протагониста-индивидуалиста. Наша социальная субъективность подавляется, и мы превращаемся в Субъектов, любимых Голливудом: отдельных субъектов, которые имеют идентичность, имя, пол. 

  6. Разработан в «Что делать?: Lenin (1902/1968). 

  7. Это отождествление рабочего класса вырабатывается в концепциях культуры рабочего класса и прославлении определенного образа “рабочего”. В фигурах профессионального революционера, борца и героя (во всех ключевых понятиях революционной организации прошлого века) идентитарная концепция рабочего класса идёт еще дальше. 

  8. Об опасностях нового авангарда см., например, Zadnikar (2009). Один из аргументов, который иногда используется для оправдания насильственной тактики так называемого «Чёрного блока» на больших маршах, заключается в том, что не имеет значения, что думает широкая общественность, поскольку она настолько интегрирована в структуры капитализма, что не может быть источником радикальных изменений. См. Holloway and Sergi (2007). 


(ɔ) 2005-2020 Александр Шушпанов